Дмитрий Кузнецов ©1997
прочий Kuzyak

ВСЯКИЕ КУСКИ

Что Я Знаю О Своей Любви

Лично я очень мало знаю о своей любви. И о жизни вообще. Я много чего не знаю. Спросить не у кого, а самому догадаться трудно. Причем остается непонятным, трудно жить или совсем легко. Трупно жить. ...Он жил легко, но трудно помер... Или лучше так: ...Он трудно жил, но сдох на раз... В такие отвлеченные понятия, как жизнь, еще более невозможно врубиться, чем в бухгалтерскую отчетность. Все время кажется, что окружающие понимают все лучше тебя. Да еще и советы дают. Как бы дельные.

Если бы все дружили и любили друг друга, то было бы скучно. Я тебя люблю... А я тебя... Так и сидели бы по кухням, любили бы друг дружку вечера напролет. А чтобы не обидеть ненароком, молчали и не шевелились.


Самое тоскливое происходит тогда, когда ты перестаешь смеяться своим собственным шуткам. Все вокруг смеются, а ты нет. Рот беззвучно открывается в имитации, глаза характерно прищурены, голова несколько наклонена в сторону. Упражнение начи-най!

Я часто пытаюсь разглядеть на лицах моих друзей это выражение. Трудно, но иногда все же удается. Тогда становится видно, что все люди немного разные. Куда несешься ты? Не дает ответа...

Ночью наступает последний срок, и откладывать жизнь, которая и без того вовсю отложена, уже невозможно. Или на кухню, или в Волгу. Или в постель.

Главная мечта каждого человека - издать под конец жизни Записки Печального Клоуна. Чужие издания не пользуются популярностью, все читают свои собственные книжки.


Сегодня вороны свили гнездо прямо напротив окна. Вроде ничего особенного, так, юннатство, но забавно тем не менее. Представляете: гордые такие чёрные большие и хитрые птицы, а сидят вдвоём в гнёздышке и бошками в разные стороны, как идиоты, вертят.


...Или рассказать про шофера, который очень любил чиркать в кармане зажигалкой и однажды, прогуливаясь по Красной площади, случайно поджег свою промасленную куртку. А люди подумали, что это акция протеста. И тушить не стали.


Вот оно будет завтра. Вот оно было сегодня. Сначала был гул, потом внизу под окнами прошелестела машина, слепнула фарами и исчезла. Я не свой, я не принадлежу себе. Каждая секунда накатывает из страшной дали - быстрее, быстрее, быстрее. Накатывает, оглушает и уносится почти бесследно, неумолимо размываясь, как свет выключенной лампы за темнотой закрытых век.

Нам пока некуда деться, мы проткнуты осью нашего линейного времени насквозь. Грибы на осеннем солнце, медленно вянем и усыхаем, раскачиваясь на верёвочке, нанизанные друг за другом.

Нет, не бесследно... При всём уважении к грибам мы хотя бы иногда боимся этой беспомощной неизвестности. Но, наверно, грибы круче - им неведом страх.


Нас человек пять. Нас куда-то ведут конвойные. В этом концлагере мы, по счастью, выбились в средний слой заключённых. Нет принудительного физического труда, так, интеллектуальная деятельность, искусство, прочие интеллигентские штучки. Мы неторопливо шагаем по территории, конвойные молчат, и никто из нас не спрашивает их ни о чём. Тем более что эти - какие-то новые, незнакомые. Но спокойные.

Заходим в одноэтажное кирпичное здание, до смешного похожее на трансформаторную будку. Все переглядываются: видимо сейчас нам скажут, зачем привели сюда. Какое-нибудь задание администрации, что-нибудь к празднику, не иначе.

Один из конвойных достаёт пистолет, приставляет его к моему темени и стреляет. От неожиданности боли и страха нет. Просто мгновенная чернота и тишина, даже звук выстрела обрывается.

Впрочем, я не прав. Я успел обидеться.


Пивная Машина

Каждая машина может мыслить, а может и не мыслить. У человека так не получается. А хочется как машина. Поэтому человек взял и изобрёл пиво. Однако, с течением времени, человек привык к пиву и стал немного подумывать под него. Испугавшись этого, человек пришёл к выводу, что пора изобретать многоводки. Когда даже многоводки перестали помогать, пришлось идти на крайнюю меру и выдумывать Дзен Буддизм. Дзен буддизм неплохо действует и по сей день, а в сочетании с пивом и водкой действует вообще безотказно. Так выпьем же за прогресс и движение мысли человеческой, которая никогда не стоит на месте и всегда прекрасна в своём устремлении обороть самоё себя!

Теперь о любви. Любовь правит миром и является чрезвычайно сильным чувством. Это общеизвестный факт. О любви нелепо писать не стихами, поэтому:

Любовь пьянее Дзен Буддизма, Сильнее водки и вина. И на задворках оккультизма, И в центре Родины моей. Припев: Родины моей! Родины моей! Любимой Родины Моей!..


Миниатюры С Хвостами

Терять друзей, одного за другим, только из за того, что их негде взять. Этих вонючих друзей...


На задворках сознания рождается бред. Бред - это грязная блядь. Хочется себя укусить. Прикусить и, не отпуская, изо всех сил лупить ногами так, чтобы подпрыгивал, тело отлетало и снова возвращалось. А ты его ещё, ещё, ещё раз! Хочется разорвать себе грудь и даже вместе с жизнью выдавить наружу эту булькающую злобу. Выдавить себя как прыщ, на хрен.

Перестань болеть собой.


Композитор N. Обязательно сочинит Ораторию Своей Жизни. Он очень талантливый, почти что гениальный. Оставить себя в сотрясении воздуха гораздо надёжней, чем, скажем, в деревянных досках. Композитор N. уже занёс перо над мелеющей бумагой, затих и прислушался: не крадётся ли кто в зарослях тишины. Сегодня его ждёт крупная добыча. Кто там блеет в кустах, нота Си? Сейчас мы её! Кто смеётся, словно деревенский идиот? Это до мажор. Завистливая Си вышла на запах крови. Её тоже зарезали.

Композитор N убил всех нот и стал варить суп.


Тихо играет музыка. А зачем ей громко играть. Ведь хоронят-то меня, а покойный никогда не любил шумных сборищ. Пусть всё пройдёт нежно и неторопливо. Любимая поубивалась две недели и решила дальше растить детей, оставшиеся в живых друзья немного выпили и балагурят о том, о сём. К часу все разойдутся, только пара человек останется переночевать - лень ехать домой. Утром будет пасмурно, но дождя не будет.

Хорошие похороны...


Бульвар Профсоюзов

Удивительная тишина стоит над бульваром Профсоюзов поздним вечером. Редкий прохожий зайцем прошуршит по пустынному двору, крикнет истеричной ночной птицей жигулёвская сигнализация, и в немой темноте останутся только синюшные сполохи телевизоров по тёплым окнам. Телевизорам хорошо, они угнездились, их любят и лелеют, с ними проводят полные развлечений ночи и встречают нежное утро. Все аквариумы занавешены, но в иных проплывают рыбы, похожие на людей. Рыбы беззвучно открывают рот и чему-то улыбаются.

Помойка. Когда рыбы обретают голос, они сбрасывают туда нечистоты. Возле нечистот сидит желтоглазый кот. Кот сыт и несчастен. До того, как поселиться во дворе, кот был вполне известным писателем Романом Пуговичным.

Роман очень любит утку с яблоками. Утку для Романа всегда делает жена Наташа. Сначала она засовывает утке в задницу зелёные яблоки, капусту и немного моркови, потом зашивает чёрной суровой ниткой, и томит птицу при средней температуре 2000С примерно полтора часа. По мере приготовления очень важно поливать (а мы видим, как живая, весёлая, хлопотливая утка, серая заботливая мать пятерых детей, съёживается и постепенно превращается в комок бурого мяса) блюдо.

Кстати говоря, не всем по душе утка с яблоками, особенно когда она жестковато приготовлена.


Петров

Задумал раз Петров помирать. Помирать и смотреть, как родная страна будет готовиться к его похоронам.

Для сего случая затеяли строить на Красной площади ещё один мавзолей. Как у Ленина, только из чёрного гранита и модерновее: нажмёт комендант кремлёвских курантов неприметную красную кнопочку за толстым стеклом, и мавзолей сразу же бесшумно, плавно под землю без следа опускается, а на прежнем месте снова стоит Ленинский мавзолей. И всё время, пока готовились торжественные похороны, чуть в ГУМе перерыв, на площадь набиваются любопытные приезжие, а комендант для них кнопочку попеременно то нажмёт, то отпустит. Обратно в ГУМ никого не заманить.

Сделали гроб, непонятно даже из каких пород дерева - такие редкие. Этот гроб также предварительно показывали населению, чтобы экспертная комиссия могла довести детали, соответственно мнению трудящихся. Красивый получился гроб.

И вот, пришел торжественный день похорон. В Большом Зале, при большом стечении народу, вынесли этот гроб с Петровым и стали снимать крышку. Сняли - и обомлели: тело то себе лежит, в стильном смокинге, с бабочкой, с белой манишкой, брюки по росту, отутюжены. А вот головы нет. Тут же закрыли крышку и снова потихоньку открывают, - вдруг показалось, вдруг всё изменится. Ничего не изменилось.

Так повторялось раз десять, но всё с тем же результатом. Наконец Петрову это надоело. Взял Петров и высунул голову из воротника - оказывается Петров ростом был невелик и задумал подобным образом подшутить над народом. Народ сначала отшатнулся и взвизгнул, а потом всё понял. То-то смеху было. Больше Петров не умирает. Теперь Петров будет жить вечно.

Продолжение следует...

Дмитрий Кузнецов ©1997
прочий Kuzyak
Используются технологии uCoz